amantonio: (Default)
Эволюционная психология Канадзавы. Часть 2
 

1) Почему вы проводите субботнюю ночь в одиночестве
Человеческая природа универсальна. Мужчины во всем мире ищут в женщинах одно и то же - молодость и красоту, а женщины во всем мире ищут в мужчинах богатство и статус [1]. Люди по природе полигамны [2]. Все общества полигамны, некоторые больше (Африка, Ближний Восток), некоторые меньше (США). Но даже в "моногамных" обществах существует полигимность (любовницы у мужчины), а также серийная полигимность (когда мужчины разводятся и женятся на более молодых). Обычно мужчины снова женятся снова после развода, тогда как женщины часто нет. Поскольку мужчины предпочитают молодых женщин, а женщины предпочитают мужчин постарше [3], большинство свободных мужчин молоды, тогда как большинство свободных женщин значительно старше и имеют детей. Несмотря на равное количество мужчин и женщин, эти две группы друг друга не интересуют. В полигимных обществах большинство женщин рожают детей, тогда как большинство мужчин остаются на задворках репродуктивной вакханалии и проводят жизнь в одиночестве, и чем более общество полигимно, тем больше в нем одиноких мужчин. Это и есть причина того, что в любом обществе мужчины намного агрессивнее женщин. Они обязаны ожесточенно конкурировать друг с другом, чтобы не выбыть из репродуктивной игры.
 
2) Третья мировая война
Терроризм существовал задолго до того, как ислам взял эту стратегию на вооружение, но раньше он был другим. У террора были цели, и террористы не хотели убивать невинных. IRA, например, убивали многих (солдат и политиков), но они не убивали граждан просто так. Если они хотели взорвать торговый центр, то давали 45-и минутное предупреждение, чтобы дать людям достаточно времени эвакуироваться, но недостаточно времени для обезвреживания бомбы. Гринписовцы и эко-террористы подвергают опасности свои жизни, но намеренно не подвергают опасности жизни других. 

Исламские террористы другие. Их цель подвергнуть опасности как можно больше жизней, включая свои, и у них нет четких политических целей. Они не дают предупреждений о своих атаках, и часто не берут публичной ответственности за них постфактум. Их цель это убийства и разрушение, они не преследуют политических целей. Поэтому палестинцы не прекратили свои террористические атаки даже после того как израильский премьер-министр Эхуд Барак согласился практически на все палестинские требования. Ясир Арафат не остановил своих террористов-смертников несмотря на то, что он достиг свои заявленные политические цели (уход израильтян из Западного Берега и контроль Иерусалима).
Террористы-смертники не всегда мотивированы религией. Но если они мотивированы религией, то это всегда ислам [4].
 
amantonio: (Default)
Мне нравятся нестандартные ученые, которые не боятся нестандартно мыслить, задавать нестандартные вопросы, выдвигать нестандартные теории, и не сгибаться под стандартным натиском стандартной мысли всех остальных стандартных ученых со своей стандартной картиной мира.
Недавно я узнал еще об одном.

Satoshi Kanazawa британский ученый, а также эволюционный психолог. Как спешит заявить нам Википедия, дабы не принимали мы близко к сердцу его исследования: "Kanazawa has been very controversial". Он обвиняет своих критиков в "политкорректности" и "цензуре", тогда как его критики утверждают, что он делает "bad science", и вообще он расист и сексист. Канадзава считает, что политкорректности не место в науке: "Если истина оскорбляет, то это наш долг как ученых - оскорблять. А политкорректность нужно оставить политикам и социальным работникам", пишет он в своей статье "If the truth offends, it’s our job to offend".
Дальше интереснее... )
amantonio: (Default)
Хоть я и провел большую часть детства и юношества в сравнительно большом городе, никогда не понимал, зачем люди рвутся в большие города. Почему большинство людей предпочитают жить в постоянном шуме, стрессе, пробках и тесноте, дышать выхлопными газами, и иметь шумных соседей со всех шести сторон света. Все годы, проведенные в городе, моей самой большой мечтой было из города уехать. Когда путешествуя по живописным мечтам я заявлял, что с радостью бы жил в этой глуши, друзья смотрели на меня как на идиота. Я уехал из города как только нашел свою первую работу, и с тех пор мы уже много лет живем в деревнях, количество жителей в которых не превышает нескольких сотен. Хотя, конечно, израильская деревня это понятие очень условное, и она является скорее пригородом, а не деревней в русском смысле этого слова.
 
Есть, конечно, приятные для жизни города, где нет такого большого шума и тесноты, и где не очень большие минусы города компенсируются плюсами доступности всего. Париж, например, был прекрасен до того, как его покорили иммигранты. Мадрид довольно приятный для жизни город, а Сан Диего это вообще рай на земле.
Самые ужасные города для жизни, в которых я был (из цивилизованного мира) - это Москва и Нью Йорк. И если можно понять, зачем люди стремятся в Москву (в российской глубинке всё намного хуже), то мне совершенно непонятно, почему люди так рвутся жить в Нью Йорке, а тем более на Манхэттене, когда в Америке есть достаточно приятных городов. Нью Йорк буквально окутан аурой депрессии, а на людей на улицах и в метро трудно смотреть без сожаления.
 
Я не могу забыть заспанные лица людей в поезде, которые утром едут более часа из пригорода Нью Йорка на работу в Манхэттен, и унылые лица тех же людей, которые возвращаются на поезде домой. Не могу забыть лица людей, которые выходят в полдень из своих офисов на один из манхэттенских авеню, и сидят на лавочках среди шума и выхлопных газов автомобилей, жуя, каждый в одиночестве, свой обед из алюминиевых одноразовых подносов. Манхэттен похож на постапокалиптический мир, в котором люди превратились в роботов. 
Так что я не особо удивился узнав, что согласно данным CDC, Нью Йорк считается самым несчастным городом в США. Нью Йорк несчастнее даже пресловутого Детройта.
 
Но Нью Йорком дело не ограничивается. Оказывается, согласно некоторым исследованиям, самые счастливые люди живут в деревнях. Уровень счастья в пригородах ниже, в небольших городах еще ниже, а самые несчастные люди живут в самых больших городах.

Это, конечно, верно для США и, вероятно, для других развитых стран. Там, где деревни и маленькие города выглядят так, как они выглядят в России, всё, разумеется, наоборот. 
amantonio: (Default)
Вынесу из комментария в ответ на пост митрича про то, что красивые, здоровые и богатые люди гораздо чаще верят в карму и в справедливое устройство мира.
 
Здесь возможны два объяснения.
Первое, которое имеет в виду автор, это что богатство, здоровье и красота не связаны с кармой, но тем, кому "повезло" охотнее в нее верят. 
Второе объяснение это что закон кармы работает, и люди, которые в него верят, ведут себя более, скажем, этично, и, как следствие, с более высокой вероятностью получают результат в виде богатства, красоты и здоровья.
Если оставить на минутку в стороне Оккама, то на данный момент нет научных доказательств ни первого, ни второго объяснения, хотя в принципе такой научный эксперимент вполне можно провести, хоть он и будет довольно сложным и длинным.
 
Теперь, с одной стороны можно сказать, что полностью рациональный человек последует логике Оккама и выберет первое объяснение. С другой стороны, если этот человек действительно рациональный, а не крайне-фанатичный последователь секты Оккама, то его целью будет иметь больше здоровья, красоты и богатства, а не быть фанатично-рациональным в ущерб себе.
 
За неимением доказательств ни первого ни второго объяснения, истинно-рациональный человек выберет второе объяснение, ведь таким образом он повышает свой шанс быть здоровым, красивым и богатым, в отличие от выбора первого объяснения. То есть истинно-рациональный человек понимает, что быть фанатично-рациональным менее выгодно, а быть чуть менее рациональным более выгодно. То есть более рациональное поведение - это быть менее рациональным.

Единственный научный принцип, который тут страдает это лишь Оккам. Но одно дело это использовать бритву Оккама в науке, и совсем другое дело использовать ее в своей жизни. Цена провалившегося научного эксперимента невелика. Цена провалившейся жизни слишком высока, чтобы подвергать ее бритве Оккама.
 
Я бы называл фанатично-рациональных людей, то есть людей рациональных в ущерб себе, не рациональными, а рациоанальными.
amantonio: (Default)
 Вот она - суть. А все остальное это детали.

Может ли обычный человек в западной стране, жить так, как живет этот таец? В Израиле точно не может, так как земля очень дорогая. В США теоретически может (земля дешевая), а практически не может, так как за это сажают. Так у кого же сегодня больше свободы, у нищего тайца, или у гражданина самой свободной в мире страны? 

***

У меня на работе есть коллега, который недавно узнал, что парадоксальным образом именно демократическая партия сопротивлялась отмене рабства в США. А республиканская партия именно для того и была создана, чтобы рабство отменить. Я ему возразил, что не вижу здесь ничего парадоксального. В наше время тоже именно демократическая партия усиленно продвигает глобализацию, что фактически приводит к рабству в странах третьего мира, и, в общем, в странах первого мира тоже.
 
Неужели американские левые не понимают, что повышение ВВП страны далеко не всегда выражается в улучшении экономического положения ее граждан? Они не понимают, что глобализация приводит к социальному неравенству, к быстрому росту коэффициента Джини, и к инфляции, которая делает бедных еще беднее, вынуждает их переселятся в города, и наниматься на фабрику, в корпоративное рабство за копейки? Они не понимают, что их дешевые футболки и айфоны окроплены реальной кровью реальных рабов, об интересах которых они теоретически волнуются намного больше американских правых?
Если бы либералов действительно интересовали интересы бедных слоев населения в странах третьего мира, а не интересы корпораций, то они хотели бы сделать Америку снова великой, несмотря на то, что им придется в таком случае заплатить за свою хипстерскую футболку немного больше. 
amantonio: (Default)
I) Barba tenus sapientes
Что это вообще означает, что один человек умнее другого, и как это в принципе можно измерить?
Ум, или в более узком смысле интеллект - это, грубо говоря, способность создавать мысленные модели реальности. Чем более интеллектуален человек, тем больше его модели реальности приближены к самой реальности. Следовательно, такой человек будет взаимодействовать с реальностью более эффективно, то есть он будет быстрее и легче достигать своих целей.
Обычно ум, или скорее интеллект, измеряют IQ тестом. Но действительно ли IQ измеряет интеллект? Возьмем для примера двух людей - профессор-физик и продавец шавермы. Логично предположить, что IQ первого намного выше, чем второго. Но вот всегда ли это свидетельствует о том, что профессор умнее продавца?
Профессор создает мысленные модели реальности в области физики намного лучше продавца. Продавец в свою очередь умеет создавать мысленные модели реальности в области ведения бизнеса намного лучше профессора. Как можно сравнить их интеллект? Кто сказал, что интеллект в области квантовой физики важнее, чем интеллект в области ведения мелкого бизнеса? Если физик работает в России, то он еле сводит концы с концами, тогда как продавец шавермы богат. Кто из них теперь умнее? А если физику очень нравится его работа, а продавец свою работу ненавидит, кто в этом случае умнее?
 
Получается, что нужно сравнивать каждую шкалу отдельно. И измерять ум нужно не по одной одномерной шкале, а по многомерной. То есть уровень интеллекта это вектор в n-мерном пространстве, а не в одномерном пространстве как IQ, и сравнивать эти векторы между собой бессмысленно.
Как же можно тогда сравнить интеллект разных людей? Я исхожу их того, что чем умнее человек, тем эффективнее он достигает своих целей (to be proven). Обратное тоже верно - чем эффективнее человек достигает собственные цели, тем он умнее. Понятно, что цели у всех разные. У одного цель стать богаче, у другого создать лекарство от рака, а у третьего воспитать ребенка. Как же сравнить эти цели, и эффективность их достижения?
 
Подавляющее большинство западных людей стремится на самом деле к одному и тому же - к счастью. Счастье это универсальная цель практически любого человека, и почти всё, что люди делают, они делают потому, что думают, что их действия сделают их счастливее. Даже если человек живет ради счастья своих детей или других людей, он делает это потому, что счастье его детей делает его счастливее.
Поэтому счастье и есть лучшая шкала измерения интеллекта. Чем счастливее человек, тем он умнее, а быть несчастным - это и значит быть глупым. Если человек несчастлив - значит он не использует свой ум по назначению. Обладать высоким IQ и быть несчастным - это все равно, что забивать гвозди микроскопом.
 
Если продавец намного счастливее профессора, то продавец намного умнее, несмотря на низкой IQ. Понятно, что уровень счастья не является постоянной величиной. Сегодня профессор получил грант, и он счастлив, а завтра от продавца ушла жена, и он глубоко несчастен. Тем не менее, у каждого человека есть базовый уровень счастья, который не особо меняется.
Так что известную американскую фразу "если ты такой умный, то почему ты не богатый?", следует заменить намного более логичной фразой "если ты такой умный, то почему не счастливый?". Ведь к богатству стремятся далеко не все, но трудно найти человека, который бы заявлял, что он не хочет быть счастливым.
 
II) Ignorance is bliss
Но в реальном извращенном мире все обстоит иначе. Happiness in intelligent people is the rarest thing I know, гласит известная цитата Хемингуея, и действительно, всем известно, что обычно всё в точности наоборот. Слишком умные люди слишком часто несчастны, тогда как глупые - веселы и беззаботны. Это, среди прочего, происходит потому, что умные слишком привыкли полагаться на свой ум, и доверяют ему решение вопросов, которые ум решать не умеет. По настоящему умный человек, или скорее на этой стадии его уже уместно называть мудрый, понимает и ограниченность своего ума. Он пользуется интеллектом для решения вопросов, которые интеллект решать умеет, и не пытается решить интеллектом задачи, для которых он не приспособлен. Он не забивает гвозди микроскопом.
Счастье человека, обуздавшего свой ум, и использующего ум лишь для задач, которые он способен решать, невозможно сравнивать со счастьем глупого человека. Глупый человек может быть радостный или беззаботный, но ему недоступен уровень счастья, который доступен мудрому.
 
III) Bonum commune communitatis
В нашем мире уровень интеллекта определяется так, как это выгодно обществу, а не так, как выгодно человеку. Личное счастье человека общество не интересует, его интересует лишь насколько хорошо человек вписывается в рамки общества (т.е. насколько хорошо выполняет функцию винтика), и насколько он это общество (т.е. элиту общества) продвигает вперед. Современному потребительскому обществу не нужны счастливые люди. Более того, они ему мешают. Они намного меньше потребляют, и зачастую также намного меньше производят, так как им не нужно ничего доказывать ни себе, ни другим. Их ценности далеки от ценностей потребительского общества.
Почему именно способность решать задачи определенного типа была выбрана, как степень развития ума? Почему именно логическое мышление определяет уровень интеллекта, а не, скажем, ассоциативное, или творческое мышление? Может потому, что такой вид мышления способствует выживанию? Но тот факт, что глупых людей намного больше, доказывает то, что высокая степень интеллекта не обязательно способствует выживанию, и тем более размножению. Люди с детства приучаются тратить свои усилия на развитие ума, тела, карьеры и т.д., в надежде, что все это сделает их счастливее. Но никто не учит детей тому, что всё это никак с уровнем счастья не коррелирует. Логическое мышление нужно не столько человеку, сколько оно нужно обществу. Именно этот вид мышления пытается развивать система образования. К сожалению, в большинстве случаев, довольно безуспешно.

 
amantonio: (Default)
TL;DR: Метаанализ метаанализов выявил, что 97% метаанализов это мусор.

Профессор медицины и руководитель центра профилактики Стендфордского университета Джон Иоаннидис опубликовал недавно обзор мета-анализов опубликованных на PubMed. Его выводы совсем неутешительны:

1) Метаанализы анализируют далеко не все исследования. То есть фактически метаанализ может доказать все что угодно.
2) Метаанализов публикуется слишком много, они очень некачественны, и вводят ученых в заблуждение.
3) Очень много метаанализов проводятся исследователями с финансовым конфликтом интересов. В области антидепрессантов, например, почти нет независимых метаанализов. Практически все метаанализы антидепрессантов это просто маркетинг таких или иных лекарств. То же самое происходит и в других областях.
4) Китайцы наводнили PubMed некачественными метаанализами. Особенно в области генетики, где 99% всех их метаанализов это полный мусор.
5) За последние 15 лет появилось много фирм-контракторов, которые проводят метаанализы для фармацевтической индустрии. Однако, они публикуют лишь то, что выгодно компаниям, заказавшим исследование. Что создает publication bias.
6) Даже Cochrane, которые делают самые качественные систематические обзоры, не публикуют 19% начатых обзоров. Другие и того меньше.
7) Даже когда метаанализ хороший, он редко информативный. Лишь 3% метаанализов истинны и информативны.

metaanyses

Абстракт статьи )

Это, кстати, тот же Джон Иоаннидис, который в 2005 году опубликовал самую цитируемую статью на PLoS Med Why Most Published Research Findings Are False, (перевод) где он доказал, что:
1) Чем меньше исследований проводится в определённой области, тем меньше вероятность того, что результаты исследования будут достоверны.
2) Чем меньше величина эффекта в исследуемой области, тем меньше вероятность того, что результат достоверен.
3) Чем больше количество и чем меньше отбор тестируемых связей, выявленных в научной области, тем меньше вероятность того, что результаты исследования будут достоверны.
4) Чем больше гибкость плана, определений, исходов и аналитических моделей, тем меньше вероятность получить достоверный результат.
5) Чем больше финансовая и другая заинтересованность и предвзятость, тем меньше вероятность того, что результаты исследования будут достоверными
6) Чем большая активность проявляется в области (чем больше групп исследователей вовлечено), тем меньше вероятность того, что результаты будут достоверны.

В 2014 году он опубликовал статью о том, что 85% исследований в области медицины не стоят бумаги, на которой они написаны.
А в 2016 году он опубликовал статью о том, что большинство клинических исследований бесполезны.

Вот интересно, что среди сотен тысяч исследователей в области биомедицины, так мало тех, кто занимается истинной наукой. Один человек делает столько исследований, каждое из которых перевернуло бы с ног на голову любую точную науку.
Как может быть, что среди этих сотен тысяч не появляются больше людей, не готовых заниматься херней, и играть дальше в эту игру бесмыссленных мусорных публикаций? И ладно бы если это ограничивалось лишь мусорными публикациями. Ведь из-за этих мусорных публикаций умирают реальные люди.
amantonio: (Default)
До конца девяностых годов я активно интересовался новинками музыки. Много слушал радио, следил за новыми релизами мейнстримных групп, и более-менее разбирался в дискографии многих из них. Но где-то в начале двухтысячных я резко потерял к новой музыке всякий интерес. У меня появилось ощущение, что хорошая музыка практически исчезла. Почти вся новая музыка на радио внезапно стала вызывать чуть ли не тошноту, и с тех пор уже лет 15 я вообще не включаю радио (что, в общем-то совсем неплохо, потому что мне пришлось перейти на аудиокниги, и на изучение языков). Сегодня я понятия не имею чем отличается Лейди Гага от Бейонсе и Адель, или Джастин Бибер от Сии. Других имен я вообще не знаю.
Я думал, что причина заключается в том, что я повзрослел. Хотя странно, что это произошло так резко. Также как мои родители не слушали музыку которую я слушал, я не мог слушать музыку нового поколения. Но оказывается, что все не так просто. Примерно в конце девяностых хорошая музыка действительно пропала.

До неё, просто-напросто, добрался "свинский капитализм". И если раньше музыка была популярной потому, что она была хорошей, то теперь она популярна потому, что кому-то это выгодно. В 1996 году был принят Telecommunications Act, согласно которому корпорации могли скупать радиостанции оптом, и радио превратилось в олигополию. Поэтому с тех пор вместо того, чтобы искать новые таланты, музыкальные лейблы сами решают, что будет популярно, а что не будет. И так же как ложь, повторенная тысячекратно по телевизору и в газетах становится правдой, так и плохая музыка, повторенная тысячекратно по радио становится популярной, и ее покупают.
The law (Telecommunications Act 1996) enabled corporations (Clear Channel, Cumulus Media, etc.) to buy as many radio stations as they wanted. Think about it, I bet your favorite station changed formats some time between 1997-2001 (Кстати да, решет гимель, лучшая радиостанция начала 90-х в Израиле, в 1997-м году перешла полностью на ивритскую музыку. Это не из-за этого закона, но всё-же). So now there's a monopoly on radio. That's why there are no more radio DJs playing anything they just feel like listening to. It's all formatted, and these days usually a computer running everything. There's a good documentary about it.
But there were other effects from this, I think, in that now there is no real such thing as bands starting from nowhere, getting popular within a scene, then getting signed. These days the labels just put together the groups they want, and they collude with the radio stations, and if you plug something into the top 40 and play it over and over again, people will get used to it and buy it because most people aren't really that discerning anyway. I also think this is why rap and pop stars have been pushed over bands and groups, because you only have to pay one person to be famous. So they don't even bother sending out scouts to find cutting edge music anymore, they just pick somebody and make them popular. People who are actually into music are just going to find their niche stuff online anyway these days and buy direct, so the pop market is a total charade with no real ground level culture involved whatsoever. [Отсюда]
Еще одно трехминутное объяснение.

То же самое, кстати, произошло не только с музыкой, но и с новостями. Благодаря этому закону сегодня почти вся медиа контролируется шестью корпорациями (в 1983 году она контролировалась 50-ю). Так что то, что сегодня все главные новостные каналы и газеты поют одни и те же fake news, это тоже благодаря этому закону. Интернет, который начал развиваться в середине 90-х, это единственное, что еще немного отдаляет нас от оруэлловского 1984-го.
Ну а тот, кто убил хорошую музыку, а также альтернативные новостные каналы и газеты это - surprise, surprise - Билл Клинтон.

UPDATE: Как корпорация Clear Channel, владеющая 1,200 радиостанциями запрещала трансляцию определенных музыкантов после 9/11.
amantonio: (Default)
Еще год назад я не знал практически ничего об американской политике. Я знал лишь, что в США есть всего две партии, и поддерживать одну из них стыдно. Я даже не знал республиканец Обама, или демократ. В преддверии выборов я начал интересоваться политикой намного больше. Я узнал, что демократы это либералы, и каждый уважающий себя образованный человек должен их поддерживать. А республиканцы консервативны, то есть религиозны, антинаучны и их поддерживает лишь white trash. Во всяком случае такая картина более-менее вырисовывается читая мейнстримные американские СМИ. Неамериканские СМИ, впрочем, рисуют примерно то же самое. Но чем больше я вникал в эту картину тем труднее становилось игнорировать все более растущие противоречия, которые из нее складывались. Я начал читать реддит, викиликс, различные блоги и другие менее мейнстримные ресурсы, много обсуждал политику с коллегами на работе (почти все демократы, разумеется), и пришел к довольно неутешительным выводам.

1) Люди, которые поддерживают республиканцев намного более логичны. У меня создалось впечатление, что демократы вообще не думают своей головой, не сопоставляют факты, не занимаются саморефлексией, не последовательны, а просто выдают шаблонные мысли, которые они прочитали в New York Times или увидели на CNN. При попытке подвергнуть сомнению их картину мира они становятся агрессивны, или просто закрываются. Я совершенно не уверен в своей точке зрения, и признаю, что вполне могу ошибаться в своем анализе американской политики. Они, однако, абсолютно уверены в собственной правоте, но почему-то не умеют ее аргументировать. Я тут, кончено, очень обобщаю. Не сомневаюсь, что далеко не все демократы такие, но вот лишь такие мне попадались в моем узком кругу общения.
Та же самая картина складывается читая политические блоги в жж. Как можно сравнивать кристально логичный блог [livejournal.com profile] arbat, где в основном приводятся факты, с блогом [livejournal.com profile] yakov_a_jerkov, где с логикой не очень дружат, а вместо фактов приводятся в основном не очень аргументированные додумывания? Возможно, что где-то существуют логичные демократичные блоги, но мне такие не попадались. Мне бы очень хотелось почитать такую же недельную подборку новостей, как делает Арбат, но со стороны демократов.
Read more... )
amantonio: (Default)
На прошлой неделе исполнилось десять лет со дня убийства 13-летней девочки по имени Таир Рада.
В Израиле убийства происходят совсем не редко, но вряд ли существует еще одна жертва уголовного преступления, имя которой так широко известно, как имя Таир Рады. Ее убийство не забывают, о нем не перестают писать и десять лет спустя, и еще долго не перестанут. Как минимум до того, как освободится осужденный за ее убийство человек.

Таир Рада была убита в туалете школы, где она училась, и виновным в убийстве был признан Роман Задоров, гастарбайтер из Украины, который в то время делал в той школе ремонт. А продолжают говорить об этом убийстве по той простой причине, что Роман Задоров был осужден на пожизненное заключение (плюс еще три года) несмотря на полное отсутствие улик против него. На месте преступления были собраны многочисленные отпечатки пальцев, волосы, отпечатки следов обуви и т.д., и ни одна улика не принадлежала Задорову. Достаточно даже поверхностно ознакомиться с этим делом (на ютубе выложены видеозаписи его допросов), чтобы понять, что этого убийства он не совершал. Он был осужден лишь на основании своего признания, от которого он почти сразу отказался. А признался он после того, как полицейские соврали ему, что нашли его ДНК на месте преступления, обещали помочь ему если он сознается, а если не сознается, то больше никогда не увидит своего сына, который родился за всего неделю до убийства Таир. Также у него полностью отсутствовал мотив преступления. Полицейские установили, что Задоров убил Таир потому что она попросила у него сигарету. Сигарету он ей не дал, и она его обругала. Полиция установила, что когда Задорову было 8 лет, то над ним издевались девочки из его класса, поэтому 20 лет спустя он решил убить Таир. Впоследствии обнаружилось, что Таир никогда не курила. Но такие детали ни прокуратуру ни полицию не смутили. Если есть признание, то больше ничего уже не нужно, даже если это признание вытянуто подлым, и чуть ли не незаконным способом, и даже если от своего признания он отказался.

Первый раз Задоров был осужден в окружном суде Назарета. Кстати, председатель суда Ицхак Коэн впоследствии был осужден за сексуальные домогательства. Ну "осужден" это конечно громко сказано. Да, его признали виновным. И да, он сознался в домогательствах. Но в тюрьму его, конечно, не отправили. Присудили лишь выплатить одной из потерпевших 2,500 шекелей. Еще три потерпевшие были исключены из обвинения за сроком давности, и еще одна была исключена просто в рамках сделки с прокуратурой.

Продолжение саги... )
amantonio: (Default)
Посмотрели ТЕДx про фекальную трансплантацию. Ничего особо нового я не узнал, кроме того, что оказывается в США от бактерии C.difficile (псевдомембранозный энтероколит) умирают в 2 раза больше людей, чем от СПИДа. Тем не менее, международный день СПИДа мы исправно отмечаем каждый год, про СПИД нам талдычут уже 30 лет подряд все СМИ, а вот знает ли вообще кто-то вне биомедицины хоть что-то про C. difficile?
Извращенный мир.

***

Потом я, как представитель инженерно-консервативной мысли в семье выразил мысль, что фекальная трансплантация скорее всего будет эффективна также при многих других заболеваниях вызванных современным образом жизни, например от внезапной эпидемии целиакии, ведь - как сказал еще Гиппократ - все болезни начинаются в кишечнике.
Моя жена, как представитель научно-либеральной мысли в семье не согласилась с таким крестьянским право-расистким подходом. С каких это пор Гиппократ является авторитетом в медицине? Мало ли, что он сказал. Ведь каждая болезнь уникальна, и это неполиткорректно классифицировать болезни по цвету выделений кишечника. Потом немного подумала и сказала, что да, вполне возможно, что фекальная трансплантация поможет и при целиакии. На этом этапе она в течение получаса объясняла мне как работает имунная система в кишечнике, пока до меня дошло наконец, как получается, что эта система не убивает всю микрофлору. После ее объяснения я заключил, что логично предположить, что вообще все аутоимунные болезни можно вылечить фекальной трансплантацией. Но ученая часть нашей семьи не любит обобщения, хотя согласилась что да, большинство, вероятно, можно.

Как известно, представители науки обладают обычно либеральным подходом, и пабмед это в очередной раз подтвердил. Поэтому по сей день нет ни одного исследования о лечении целиакии посредством фекальной трансплантации. Но медицину больше продвигает вперед упоротость больных, чем открытость врачей к нестандартной мысли. Все продолжалось бы так же печально для больных целиакией, если бы не одна из них - вот она настоящяя героиня - не заболела бы в придачу к целиакии еще и C. difficile. Тогда ее начали лечить от C. difficile посредством фекальной трансплантации (разумеется, лишь после нескольких безуспешных курсов антибиотиков), и - о чудо - симптомы целиакии тоже исчезли! Так же у нее полностью восстановились ворсинки кишечника, то есть прошли не только симптомы болезни, но можно сказать, что болезнь, которая считается неизлечимой, у нее полностью прошла после одноразовой простой процедуры. Причем у нее была не обыкновенная целиакия, а refractory celiac disease, особо тяжелая форма болезни, которая не проходит даже при полном исключении глютена из рациона, и в придачу с уровнем смертности в 55%. Хотя мне на самом деле пока непонятно, почему refractory celiac disease является целиакией, если ее симптомы не проходят при исключении глютена. Пациентка продолжала придерживаться безглютеновой диеты, но интересно было бы посмотреть, что произойдет при употреблении глютена.

Впрочем, положение остальных больных целиакией и прочими аутоимунными заболеваниями скорее всего еще долго будет оставаться таким же печальным. Дерьмо в нашем извращенном мире слишком дешево стоит, чтобы кто-то особо спешил им заниматься.
amantonio: (Default)
Весной мы посетили Нью Йорк, и просто не могли не заехать на легендарный Брайтон-Бич. Довольно неожиданно, Брайтон оказался довольно приятным районом. Бедненький, но с какой-то привлекательной атмосферой. Даже не знаю почему. Может потому-что я соскучился по русской еде. Может потому-что обычно русский район, в отличие от Брайтона, это серые и депрессивные многоэтажки. Может из-за колоритных персонажей. А может просто из-за красивого пляжа, где можно отдохнуть от манхэтеннского ажиотажа. Как кто-то удачно заметил: Брайтон-Бич - это Россия, которой никогда не было.

А вот Манхэттен, по-моему, вообще не является адекватным местом для жизни людей. Такое впечатление, что там могут жить лишь роботы, которым совершенно не мешает постоянный оглушительный шум, грязный воздух, теснота, вечные кучи мусора вдоль улиц, загаженное метро, приставучие нищие и т.д. За несколько дней пребывания на Манхэттене можно полностью потерять веру в людей, так как количество людей, рассказывающих небылицы и пытающихся таким образом позаимствовать несколько долларов просто зашкаливает. Для жизни на Манхэттене нужен очень толстый панцирь.

Так вот, на Брайтоне я задумался о том, почему все-таки это место стало настолько легендарным. Ведь на самом деле это просто обычный русский район, каких хватает и в других странах, но почему-то он самый известный, хотя и не самый большой. Мне кажется, что Брайтон сделали таким легендарным лишь несколько человек, которые там жили и творили. Писатели - Довлатов, Бродский и Лимонов, и эстрадные исполнители - Токарев, Шуфутинский и Успенская. Наверняка есть еще некоторые, я не большой знаток культуры. И сейчас не очень важно, насколько качественная эта культура, в данном случае важно то, что она довольно популярная.

Почему же, например, из Израиля не вышел ни один известный русскоязычный писатель, певец или поэт? Ведь туда 70-е годы уехали намного больше русскоязычных людей, чем в Нью Йорк. Почему один небольшой район Нью Йорка так много воспевается в песнях и книгах, а про Израиль не было ни одной популярной песни, и ни одной популярной книги?
Несколько теорий навскидку:
1) Более талантливые ехали в США.
2) В США есть вэлфэр, на который можно сравнительно неплохо жить и творить. На израильский вэлфэр особо не поживешь, нужно идти работать.
3) На Брайтоне много выходцев из Одессы. Одесса тоже непропорционально известный в культурном смысле город.
4) Высокое сосредоточение русскоязычных в одном районе, в отличие от Израиля, где люди больше расселялись по разным городам.
Хотя с другой стороны, русскоязычная община Ашдода составляет 75,000 человек, намного больше, чем весь Брайтон вместе взятый. Ну и кто-то поет песни про Ашдод? Есть хоть одна книга про жизнь в Ашдоде? Кто вообще за пределами Израиля слышал что-либо про этот город? А ведь в Ашдоде тоже есть неплохой пляж.
5) Высокое сосредоточение талантливых людей в одном районе (по типу расцвета художников во Флоренции в 16 веке).
6) На Брайтоне я видел молодых людей, которые практически не знают английского, и не стремятся его выучить. В Израиле такого нет, чтобы приехавшие в 20-30 лет не знали иврита, и не учили его. Тем более такого не было в 70-е и 80-е годы. В Израиле очень трудно жить без иврита, тогда как судя по всему на Брайтоне вполне возможно жить и даже работать без английского. Возможно, так создается своя русская микрокультура, которая приводит к всплеску творчества.

В общем, вопрос пока остается открыт. Но не зря говорят, что США это страна возможностей. Выходит, что даже в сфере русскоязычной культуры там есть больше возможностей, чем в других странах.

P.S: Оказывается, одни из лучших русскоязычных авторов Марина и Сергей Дяченко живут уже 3 года в США.
P.S.2: Вспомнил, что был недавно один русскоязычный израильский писатель, который собирал деньги на издание книги про репатриацию 90-х годов на иврите. Оказывается, он их уже собрал. Пока что про эту книгу ничего не слышно.
amantonio: (Default)
После того, как меня укусил клещ, моя жена спросила у нескольких врачей работающих в больнице, что они рекомендуют делать. Все советовали начать принимать доксициклин (антибиотик против сыпного тифа), несмотря на отсутствие симптомов болезни. Однако семейный врач сказала, что никакой доксициклин не нужен. Более того, даже если начнутся симптомы сыпного тифа, она рекомендовала принимать более щадящий антибиотик (азитромицин), который помогает в большинстве случаев, и который не имеет опасных побочных эффектов, и что доксициклин берут только в самых тяжелых случаях.
Кто же из них прав?

Медсестра у семейного врача рассказала, что ее и ее детей неоднократно кусали клещи без всяких последствий. Семейный врач сказала, что мне просто очень не повезло, что место укуса инфицировалось, что клещ укусил близко к лимфоузлу, и что обычно укус клеща не имеет таких последствий. А шанс заразится сыпным тифом вообще очень низкий.
У больничных врачей совсем другая статистика. Большинство людей после укуса клеща, не идут даже к семейному врачу, не говоря уже о больнице. В больницу попадают лишь самые тяжелые случаи, когда болезнь уже в самом разгаре. При этом часто эту болезнь трудно диагностировать, так как ее симптомы похожи на симптомы гриппа, особенно если пациент не заметил укуса клеща, или не придал ему значения. Так что врач нередко о клеще узнает уже когда болезнь прогрессирует, ее становится труднее вылечить, и требуются уже очень сильные препараты.

То есть у врачей работающих в больнице присутствует систематическая ошибка выжившего (или скорее здесь ее логичнее называть ошибкой невыжившего). Они не видят цельной картины.
Получается, что если медицинская проблема не очень серьезная, есть смысл советоваться лишь с семейными врачами, а не с больничными, совет которых может быть не совсем адекватен.
amantonio: (Default)
Некоторые не очень умные читатели, неумеющие пользоваться поисковиком, как товарищ [livejournal.com profile] rezook, сомневаются в том, что первая микрофлора кишечника передается новорожденному ребенку, когда он проходит через родовые пути. Хотя на самом деле уже установленный факт, который легко проверяется разницей микрофлоры между детьми, рожденными кесаревым и натуральным методом. Для него и для других сомневающихся я привел несколько ссылок:
На английском: Один, два, три.  На русском: Один, два, три, четыре

А я узнал я об этом из невероятно интересной книги Missing Microbes: How the Overuse of Antibiotics Is Fueling Our Modern Plagues, которую написал Martin J. Blaser, профессор микробиологии и директор программы человеческого микробиома Нью Йоркского университета.
В книге он доказывает, как неумеренное увлечение антибиотиками привело к эпидемии ожирения, воспалительным заболеваниям кишечника, астме, ювенильному диабету, аллергиям и т.д. Особенно он сосредотачивается на бактерии H. Pylori (за которую дали нобелевскую премию в 2005 году, доказавшему, что она является причиной гастрита и язвы желудка). Блейзер однако говорит, что все не так просто, и у этой H. pylori есть немало положительных качеств. Например, она защищает от рака пищевода, астмы и даже от депрессии. Часть книги посвящена бесконтрольному использованию антибиотиков в животноводстве, а также колиту вызываемому бактерией C. diff, который очень плохо лечится антибиотиками, но чуть ли не моментально лечится фекальной трансплантацией. (Кстати, несмотря на это, все равно эту болезнь продолжают лечить неэффективными антибиотиками, а фекальную трансплантацию применяют только если оказались безуспешными и пять курсов антибиотиков и операция по вырезанию части кишечика. Но это уже другая грустная история).
Там было еще много всего интересного, но я слушал несколько месяцев назад, так что многого не помню.

P.S. Книга оказывается уже переведена на русский.
P.S.2 Ее рекомендует даже CDC (не знаю, или это хороший знак:)
amantonio: (Default)
Несколько дней назад меня укусил клещ. Ну сначала было ясно только то, что что-то укусило, и я не придал этому особого значения. То, что это был клещ выяснилось лишь через день, когда он со спокойным и сытым видом обнаружился ползающим по одеялу, а гугл рассказал о том, что место укуса клеща должно выглядить именно так, как оно выглядит у меня. Еще через пару дней место укуса воспалилось уже до десяти-сантиметрового диаметра, и воспаление перешло в лимфовый узел.

В Израиле (и в США тоже) клещи опасны тем, что они они могут заразить бактерией под названием риккетсия, которая приводит к сыпному тифу, тяжелой болезни с довольно высоким процентом смертельного исхода. Лечится она доксициклином - очень неприятным антибиотиком, с очень неприятными и часто опасными побочными эфектами. Израильский певец Меир Ариэль скончался в 1999 году от этой болезни, которую ошибочно лечили как грипп.
В общем, я был срочно послан к врачу, которая успокоила, и сказала, что признаков сыпного тифа у меня пока еще нет, доксициклин пока принимать не надо, но выписала мне другой антибиотик против местного воспаления.
Я пытался вспомнить, когда я последний раз принимал антибиотики, и не смог. Последние 20 лет точно не принимал. Спросил у родителей, и они сказали, что после шести лет мне антибиотиков не давали. В общем тридцать лет я прекрасно обходился без антибиотиков, и теперь мне надо их принимать из-за одного дурацкого клеща.

Но я в общем хотел рассказать совсем не об этом. Антибиотики, как известно, убивают кроме бактерий также кишечную микрофлору. Парень, с которым я работал в Сан Диего, рассказывал, что его жене выписали антибиотик широкого спектра действия после того, как она чем-то поранилась. После этого она уже год(!) не могла нормально питаться, и испытывала постоянные желудочно-кишечные проблемы.
В общем, я задался вопросом, как после курса антибиотиков восстанавливать кишечную микрофлору. Всякие йогурты, которые содержат пробиотику, я на дух не переношу. И тогда жена задала мне просто гениальный вопрос. "Знаешь ли ты", спросила она, "откуда новорожденный ребенок получает свою кишечную микрофлору?". В общем да, я недавно узнал из аудиокниги на эту тему. Он получает её проходя через вагинальный канал.

Это ж получается, что у каждой женщины есть постоянно возобновляемый источник пробиотики, который хоть и является источником кишечной микрофлоры каждого ребенка, почему-то совершенно не используется по этому назначению после рождения!
Как просто, и как гениально! Странно, что еще нет подобных исследований. Интересно, кто-то даст грант на исследование использования вагинальной микрофлоры для лечения желудочно-кишечных проблем у взрослых? И ведь вполне возможно, что это можно использовать также для восстановления микрофлоры и для других заболеваний, где кишечная флора играет значительную роль, типа болезни Крона, язвы желудка, целиакии, ожирения и т.д. Фекальную трансплантацию для таких болезней уже используют, несмотря на понятное отторжение, которое эта процедура вызывает у многих людей. Я думаю, что большинство (особенно мужчины) охотнее предпочтут выпить пару глотков вагинальной жидкости, чем пройти фекальную трансплантацию. Не говоря уже о том, что первая процедура вполне может быть выполнена в домашних условиях.
Я думаю, что эта идея заслуживает как минимум нобелевку:)
amantonio: (Default)
Двумя самыми престижными и самыми влиятельными научными журналами в области медицины являются: The New England Journal of Medicine (impact factor 59.558) и The Lancet (impact factor 44.002).

Вот, что пишет в 2015 году Richard Horton, который уже 11 лет является главным редактором журнала The Lancet в статье What is medicine's 5 sigma?
Much of the scientific literature, perhaps half, may simply be untrue. Afflicted by studies with small sample sizes, tiny effects, invalid exploratory analyses, and flagrant conflicts of interest, together with an obsession for pursuing fashionable trends of dubious importance, science has taken a turn towards darkness. As one participant put it, “poor methods get results”. The Academy of Medical Sciences, Medical Research Council, and Biotechnology and Biological Sciences Research Council have now put their reputational weight behind an investigation into these questionable research practices. The apparent endemicity of bad research behaviour is alarming. In their quest for telling a compelling story, scientists too often sculpt data to fit their preferred theory of the world. Or they retrofit hypotheses to fit their data. Journal editors deserve their fair share of criticism too. We aid and abet the worst behaviours. Our acquiescence to the impact factor fuels an unhealthy competition to win a place in a select few journals. Our love of “significance” pollutes the literature with many a statistical fairy-tale. We reject important confirmations. Journals are not the only miscreants. Universities are in a perpetual struggle for money and talent, endpoints that foster reductive metrics, such as high-impact publication. National assessment procedures, such as the Research Excellence Framework, incentivise bad practices. And individual scientists, including their most senior leaders, do little to alter a research culture that occasionally veers close to misconduct.

Далeе он сравниваeт физику, которая является наукой, где за статистическую значимость принято 5 сигм (p-value = 0.0000003) и медицину, которую на данный трудно назвать наукой, у которой p-value = 0.05 (1.65 сигм)
Can bad scientific practices be fixed? Part of the problem is that no-one is incentivised to be right. Instead, scientists are incentivised to be productive and innovative. Would a Hippocratic Oath for science help? Certainly don't add more layers of research red-tape. Instead of changing incentives, perhaps one could remove incentives altogether. Or insist on replicability statements in grant applications and research papers. Or emphasise collaboration, not competition. Or insist on preregistration of protocols. Or reward better pre and post publication peer review. Or improve research training and mentorship. Or implement the recommendations from our Series on increasing research value, published last year. One of the most convincing proposals came from outside the biomedical community. Tony Weidberg is a Professor of Particle Physics at Oxford. Following several high-profile errors, the particle physics community now invests great effort into intensive checking and re-checking of data prior to publication. By filtering results through independent working groups, physicists are encouraged to criticise. Good criticism is rewarded. The goal is a reliable result, and the incentives for scientists are aligned around this goal. Weidberg worried we set the bar for results in biomedicine far too low. In particle physics, significance is set at 5 sigma—a p value of 3 × 10–7 or 1 in 3·5 million (if the result is not true, this is the probability that the data would have been as extreme as they are). The conclusion of the symposium was that something must be done. Indeed, all seemed to agree that it was within our power to do that something. But as to precisely what to do or how to do it, there were no firm answers. Those who have the power to act seem to think somebody else should act first. And every positive action (eg, funding well-powered replications) has a counterargument (science will become less creative). The good news is that science is beginning to take some of its worst failings very seriously. The bad news is that nobody is ready to take the first step to clean up the system.


А вот, что в 2009 году пишет Marcia Angell, которая в течении 20 лет была редактором и главным редактором The New England Journal of Medicine, в своей статье Drug Companies & Doctors: A Story of Corruption:
Similar conflicts of interest and biases exist in virtually every field of medicine, particularly those that rely heavily on drugs or devices. It is simply no longer possible to believe much of the clinical research that is published, or to rely on the judgment of trusted physicians or authoritative medical guidelines. I take no pleasure in this conclusion, which I reached slowly and reluctantly over my two decades as an editor of The New England Journal of Medicine.
One result of the pervasive bias is that physicians learn to practice a very drug-intensive style of medicine. Even when changes in lifestyle would be more effective, doctors and their patients often believe that for every ailment and discontent there is a drug. Physicians are also led to believe that the newest, most expensive brand-name drugs are superior to older drugs or generics, even though there is seldom any evidence to that effect because sponsors do not usually compare their drugs with older drugs at equivalent doses. In addition, physicians, swayed by prestigious medical school faculty, learn to prescribe drugs for off-label uses without good evidence of effectiveness.

Это лишь маленький фрагмент довольно длинной статьи, которая очень не рекомендована к прочтению тем, кто не хочет полностью разочароваться в современной медицине.
Вот еще несколько фрагментов оттуда:

Тhe pharmaceutical industry has gained enormous control over how doctors evaluate and use its own products. Its extensive ties to physicians, particularly senior faculty at prestigious medical schools, affect the results of research, the way medicine is practiced, and even the definition of what constitutes a disease.

In view of this control and the conflicts of interest that permeate the enterprise, it is not surprising that industry-sponsored trials published in medical journals consistently favor sponsors’ drugs—largely because negative results are not published, positive results are repeatedly published in slightly different forms, and a positive spin is put on even negative results. A review of seventy-four clinical trials of antidepressants, for example, found that thirty-seven of thirty-eight positive studies were published.8 But of the thirty-six negative studies, thirty-three were either not published or published in a form that conveyed a positive outcome. It is not unusual for a published paper to shift the focus from the drug’s intended effect to a secondary effect that seems more favorable.

Many drugs that are assumed to be effective are probably little better than placebos, but there is no way to know because negative results are hidden. One clue was provided six years ago by four researchers who, using the Freedom of Information Act, obtained FDA reviews of every placebo-controlled clinical trial submitted for initial approval of the six most widely used antidepressant drugs approved between 1987 and 1999—Prozac, Paxil, Zoloft, Celexa, Serzone, and Effexor. They found that on average, placebos were 80 percent as effective as the drugs. The difference between drug and placebo was so small that it was unlikely to be of any clinical significance. The results were much the same for all six drugs: all were equally ineffective. But because favorable results were published and unfavorable results buried (in this case, within the FDA), the public and the medical profession believed these drugs were potent antidepressants.
Clinical trials are also biased through designs for research that are chosen to yield favorable results for sponsors. For example, the sponsor’s drug may be compared with another drug administered at a dose so low that the sponsor’s drug looks more powerful. Or a drug that is likely to be used by older people will be tested in young people, so that side effects are less likely to emerge. A common form of bias stems from the standard practice of comparing a new drug with a placebo, when the relevant question is how it compares with an existing drug. In short, it is often possible to make clinical trials come out pretty much any way you want, which is why it’s so important that investigators be truly disinterested in the outcome of their work.

In recent years, drug companies have perfected a new and highly effective method to expand their markets. Instead of promoting drugs to treat diseases, they have begun to promote diseases to fit their drugs. The strategy is to convince as many people as possible (along with their doctors, of course) that they have medical conditions that require long-term drug treatment. Sometimes called “disease-mongering,”

To promote new or exaggerated conditions, companies give them serious-sounding names along with abbreviations. Thus, heartburn is now “gastro-esophageal reflux disease” or GERD; impotence is “erectile dysfunction” or ED; premenstrual tension is “premenstrual dysphoric disorder” or PMMD; and shyness is “social anxiety disorder” (no abbreviation yet). Note that these are ill-defined chronic conditions that affect essentially normal people, so the market is huge and easily expanded. For example, a senior marketing executive advised sales representatives on how to expand the use of Neurontin: “Neurontin for pain, Neurontin for monotherapy, Neurontin for bipolar, Neurontin for everything.” It seems that the strategy of the drug marketers—and it has been remarkably successful—is to convince Americans that there are only two kinds of people: those with medical conditions that require drug treatment and those who don’t know it yet. While the strategy originated in the industry, it could not be implemented without the complicity of the medical profession.

Given its importance, you might think that the DSM (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders - библия психиатров) represents the authoritative distillation of a large body of scientific evidence. But Lane, using unpublished records from the archives of the American Psychiatric Association and interviews with the princi-pals, shows that it is instead the product of a complex of academic politics, personal ambition, ideology, and, perhaps most important, the influence of the pharmaceutical industry. What the DSM lacks is evidence. Lane quotes one contributor to the DSM-III task force:
There was very little systematic research, and much of the research that existed was really a hodgepodge—scattered, inconsistent, and ambiguous. I think the majority of us recognized that the amount of good, solid science upon which we were making our decisions was pretty modest.
Some of the biggest blockbusters are psychoactive drugs. The theory that psychiatric conditions stem from a biochemical imbalance is used as a justification for their widespread use, even though the theory has yet to be proved. Children are particularly vulnerable targets. What parents dare say “No” when a physician says their difficult child is sick and recommends drug treatment? We are now in the midst of an apparent epidemic of bipolar disease in children (which seems to be replacing attention-deficit hyperactivity disorder as the most publicized condition in childhood), with a forty-fold increase in the diagnosis between 1994 and 2003.18 These children are often treated with multiple drugs off-label, many of which, whatever their other properties, are sedating, and nearly all of which have potentially serious side effects.

Мany reforms would be necessary to restore integrity to clinical research and medical practice that they cannot be summarized briefly. Many would involve congressional legislation and changes in the FDA, including its drug approval process. But there is clearly also a need for the medical profession to wean itself from industry money almost entirely. Although industry–academic collaboration can make important scientific contributions, it is usually in carrying out basic research, not clinical trials, and even here, it is arguable whether it necessitates the personal enrichment of investigators. Members of medical school faculties who conduct clinical trials should not accept any payments from drug companies except research support, and that support should have no strings attached, including control by drug companies over the design, interpretation, and publication of research results.

Medical schools and teaching hospitals should rigorously enforce that rule, and should not enter into deals with companies whose products members of their faculty are studying. Finally, there is seldom a legitimate reason for physicians to accept gifts from drug companies, even small ones, and they should pay for their own meetings and continuing education.

After much unfavorable publicity, medical schools and professional organizations are beginning to talk about controlling conflicts of interest, but so far the response has been tepid. They consistently refer to “potential” conflicts of interest, as though that were different from the real thing, and about disclosing and “managing” them, not about prohibiting them. In short, there seems to be a desire to eliminate the smell of corruption, while keeping the money. Breaking the dependence of the medical profession on the pharmaceutical industry will take more than appointing committees and other gestures. It will take a sharp break from an extremely lucrative pattern of behavior. But if the medical profession does not put an end to this corruption voluntarily, it will lose the confidence of the public, and the government (not just Senator Grassley) will step in and impose regulation. No one in medicine wants that.


Главные редакторы самых влиятельных медицинских журналов - это, можно сказать, самые главные люди в области медицины в мире. Это те, которые практически решают, что будет или не будет частью медицинской науки. И они сами открыто говорят, что не верят ни клиническим исследованиям, которые они публикуют, ни в саму науку, которая является результатом этих клинических исследований, и считают медицину чуть более чем полностью коррумпированной.
Удивительно, что обе статьи прошли практически незамеченными.
amantonio: (Default)
(В продолжение моей истории с мигренью)

Три недели назад 38-летняя израильская программистка Елена Долинина пробежала в Берлине свой первый в жизни марафон. Она пришла седьмой среди женщин, первой в своей возрастной категории (35 лет и старше) и побила израильский рекорд. Необычно. Оказывается, такого еще не было в истории, чтобы никому неизвестный бегун пришел в первом марафоне в первой десятке.

Но меня больше заинтересовала в этой истории причина, по которой она вообще начала бегать. Оказывается, что она много лет страдала от очень тяжелых мигреней. Ей не помогали никакие лекарства. Полтора года назад она осознала, что мигреней у нее не было лишь между 10-летним и 18-летним возрастом, в то время, когда она занималась бегом в России. Тогда она решила снова начать профессионально бегать, и ее мигрени снова полностью прошли.

Я полагаю, что мигрени у нее прошли по двум причинам. Во-первых бегун на длинные дистанции всегда пьет очень много воды. В отличии от теории мигрени, где об обезвоживании почти не говорится, в профессиональном спорте все знают о том, как важно быть всегда well-hydrated (как это вообще будет по-русски?:). В общем невозможно много бегать и мало пить. Во-вторых бег усиливает приток крови ко всем органам, что способствует более быстрому очищению организма.

Я сейчас перечитал главу про мигрени в библии врачей-терапевтов (Harrison's Principles of Internal Medicine, 19th ed.). Там нет ни слова про связь между мигренью и обезвоживанием. Хотя упоминается даже то, что от мигрени помогают йога и трансцендентальная медитация. Особо позабавило следующее предложение оттуда:
It is helpful for patients to understand that migraine is an inherited tendency to headache; that migraine can be modified and controlled by lifestyle adjustments and medications, but it cannot be eradicated.
В общем, оказывается, что полное прекращение мигреней у Елены Долининой и у меня это какое-то неизвестное науке чудо.

Также я зашел на UpToDate (база данных о клинических исследованиях, откуда черпают информацию большинство врачей). В секции Pathophysiology, clinical manifestations, and diagnosis of migraine in adults описываются следующие триггеры мигрени:
Про клинические исследования, шоколад и т.д... )
amantonio: (Default)
Немного про p-value и про p-hacking:



Почему за p-value обычно берут 0.05?
Почему треть опубликованных статей false positive или true negative (при p<0.05)?
Почему ученые редко проверяют результаты исследований своих коллег?
amantonio: (Default)
Я считаю, что самая большая проблема науки и научных публикаций это тот факт, что peer reviews оценивают лишь статьи, а не сами эксперименты. То есть они получают бумажки и лишь на основании этих бумажек оценивают хороший это был научный эксперимент или нет. То есть получается, что ученые, которые оценивают статьи должны ВЕРИТЬ, что на бумажке записано именно то, что происходило в реальности. Но ведь теоретически любой ученый может подделать raw data. И даже если эксперимент был double blind, какая вообше проблема подделать результаты ретроактивно? То есть мы должны верить в кристальную честность всех миллионов ученых, которые проводят исследования и пишут статьи.

Все врут, как говорил Хауз, и ученые здесь совсем не являются исключением. Нет никаких проверок морали и честности при поступлении на Ph.D. Даже проверку полиграфом ученым не проводят. Почему-то считается, что им нет смысла лгать. Но это утверждение не выдерживает даже минимальной критики. Ученые это обычные люди и ничто человеческое им не чуждо. Когда они работают в академии, их карьера напрямую зависит от количества статей. И чем более интересные результаты они получают в своих исследованиях, тем выше вероятность публикации в ведущих журналах. Ну а когда они работают в коммерческих организациях, то их карьера еще больше зависит от благоприятных для работодателя экспериментов.

Я думаю, что для того, чтобы наука перестала быть религией нужно исключить любую возможность подделать результаты исследований. Каждый эксперимент дожен быть triple-blind, или quadruple-blind или quintuple-blind. К тому же нужно совершенно исключить передачу информации между ними, так чтобы они даже не знали кто есть кто.
Или, например, другой вариант. Вся raw data должна становиться публичной в real-time, и возможность изменить ее ретроактивно должна быть исключена. Для этого можно использовать что-то вроде протокола blockchain.
Но даже это недостаточно. Должна существовать система контролирующая, что raw data действительно подлинна, а не нарисована. То есть система должна предполагать, что каждый ученый может фальсифицировать результаты, и должна быть возможность проверки его работы. Сегодня ученые проверяют исследования других ученых лишь пытаясь воспроизвести их результаты в своих лабораториях. Но это очень проблематичный метод и об этом в другой раз.

P.S. 80% of data in Chinese clinical trials have been fabricated
amantonio: (Default)
Отличается ли на самом деле наука от религии для обычного человека? Вот для ученого в своей области скорее отличается (не факт, но не будем сейчас об этом). А для обычного человека, даже образованного, но который не читает на досуге Nature или Pubmed, есть ли действительно принципиальное отличие? Я думаю, что нет.
На протяжении последних нескольких тысяч лет люди в основном были религиозны. Они верили во что-то, что не могли ни подтвердить ни опровергнуть. За последний век большинство образованных людей все чаще и чаще стали идентифицировать себя атеистами, то есть неверующими. Но было бы наивно полагать, что механизм, сформировавшийся за тысячи, и возможно даже за десятки тысяч лет, разрушается так просто. На самом деле, конечно, большинство этих людей всё так же фанатично религиозны. Просто вместо богов, в которых верить уже не модно, они верят в науку, в которую верить очень модно. Эти люди, конечно, никогда не признают, что их отношения с наукой это именно фанатичная вера. Они скажут что наука знает, а не верит. Возможно так оно и есть, но не для них.

Обычный человек получает свою информацию о научых исследованиях из газет, телевидения, журналов и изредка из книг, а не из первоисточников, т.е. научных статей. Во первых, научные статьи читать сложно, не говоря уже о том, что их нужно интерпретировать. В статье редко когда будет заявлено что-то типа "кофе полезный", "от шоколада худеют", "все вакцины безопасны" и прочие непререкаемые истины.
Ну а во вторых, что намного важнее, у обычного человека практически нет доступа к научным статьям, даже если бы он хотел их читать. Большинство научных статей стоят несколько десятков долларов каждая, и ни один нормальный человек их платить не будет, поэтому читают их лишь те, кто так или иначе связаны с исследовательскими центрами, и которые получают доступ к базам статей через место учебы или работы.
Так что обычный человек получает научную информацию через журналистов (которым, впрочем, как мы уже установили верить глупо), и его отношения с наукой это именно вера. Но если религиозный человек обычно признаёт, что он именно верит в бога, не имея веских доказательств в его существовании, то атеист никогда не признает, что он верит в науку. Из чего следует, что его вера неосознаваема, а значит более фанатична, чем вера в бога у религиозного человека.

Вот в этой TED лекции научный историк пытается нам доказать, почему ученым нужно доверять. Однако вместо этого она доказывает нам что наука, как и вера это appeal to authority, и единственная разница в том, что авторитет этот представляется не одним человеком, a консенсусом. Вывод она, конечно, делает неверный, что ученым доверять нужно, именно потому что они представляют собой консенсус. Но во-первых, что такое консенсус, например, в области теории запахов я уже разбирал, а во-вторых, есть достаточно примеров консенсусов которые через некоторое время оказывались ложными. Например, всего несколько десятков лет назад консенсус ученых считал курение полезным, благодаря чему до сих пор миллионы людей каждый год умирают преждевременно.

Profile

amantonio: (Default)
amantonio

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 678
9101112131415
16171819 202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 02:28 am
Powered by Dreamwidth Studios